(Поется на мотив песни В. Высоцкого “Про дикого вепря”)

На физмате, в коридоре направо
Все дрожали, как осиновый лист.
На экзамене Лабеев кровавый
Вел себя как настоящий садист.

Комиссар страдал желудком от страха,
Только рожей сильный страх наводил,
А тем временем Лабеев-собака
Трех сожрал, а остальных завалил.

Комиссар тогда издал три декрета:
Мертвым должен быть Лабеев-урод,
А кто отважится на это, на это,
Медалистку под венец поведет.

Видно, было это всем маловато,
Смельчака найти никто бы не смог,
Но в углу сидела куча кастратов,
И средь них был Преферансный Игрок.

На полу валялся в сносе туз червы –
Он на мизере взял взятку, и тут
Появились за спиной эти стервы,
Хвать его, и к комиссару несут.

Комиссар тогда промямлил: “Не буду
Я тебя опять лупить по мордам,
Вот Лабеева прирежешь, паскуду,
Медалистку за тебя я отдам”.

Страшно, аж жуть!

А Игрок: “Да это что за награда?
Ты купи мне лучше ящик вина,
Медалистку мне и даром не надо –
Я подобного не видел говна”.

Комиссар сказал: “Ну ты и дубина!
Счас узнаешь, где зимует твой вист.
Медалистов оскорбляешь, скотина!
Я ведь тоже как-никак медалист”.

Страшно, аж жуть!

Но пока Игрок с ним так препирался,
Медалистов что есть сил поносил,
Тут Лабеев незаметно подкрался,
На экзамен игрока потащил.

Страшно, аж жуть!

Жуткий запах разнося по физмату,
Вылетает тут Игрок-идиот,
И в зачетке у него пустовато:
На комиссию теперь он придет.

Жалко, аж жуть.

Комиссар тогда со стула поднялся,
Во весь голос громогласно изрек:
“В преферанс, паскуда, ты доигрался –
Бывший лучший Преферансный Игрок”.

Не жалко, ничуть!

Январь 1978 года

(Поется на мотив песенки А. Суханова “Зеленая карета”)

Спят, спят мышата, спят ежата,
Медвежата, офицеры и солдаты,
Все, все уснуло до рассвета,
Лишь крылатая ракета
Мчится, мчится в тишине,
В серебристой вышине.

Всюду, от Балтийска до Камчатки,
Заработав без единой неполадки,
В ожидании удара
Шарит в небе луч радара,
Но, помехой оглушен,
Как слепой остался он.

Дети и Москвы и Ленинграда,
Повезло вам, просыпаться вам не надо,
В этот, в этот самый ранний час
Громкий взрыв разбудит вас.
Быстро глазки приоткрой
И навеки их закрой.

И, и в течение момента
Испарилось населенье континента,
Только, только глубоко в земле
Слабый ток замкнул реле,
И стремительно взвились
И ушли ракеты ввысь.

Дети Оклахомы и Канады,
Повезло вам, просыпаться вам не надо,
В этот, в этот самый ранний час
Громкий взрыв разбудит вас.
Быстро глазки приоткрой
И навеки их закрой.

1979

В городе Гагарине на краю Смоленщины
Стройотряды тучами вьются и шумят.
Сотнями наехали юноши и женщины
И прекрасный город превратили в ад.

Тонким слоем матовым покрывая улицы,
И сады, и домики, и центральный штаб,
Шастают по городу, бродят и волнуются
И клокочут толпы мужиков и баб.

Памятник Гагарину и музей Гагарина,
Главпочтамт и станция и речушка Гжать –
Все вокруг опошлено и дерьмом завалено,
И аборигенам некуда бежать.

И пускай решения в штабе принимаются,
И пускай грозят они выгнать всех подряд,
Ходит по рыгаловкам, от безделья мается,
Местных объедает тысячный отряд.

И пускай всем жителям хочется повеситься,
Видя, как приезжие городок громят,
Но пройдет два месяца, два кошмарных месяца,
И Гагарин снова превратится в сад.

1980

Оркестр на сцене Баха играет,
Молча сижу я, стараясь поспать.
Слева соседа я окликаю:
Не вы ли сказали – “… … мать”?

Но, устыдившись, опять замолкаю,
Хоть жизненно важно мне это узнать.
Справа соседа я окликаю:
Не вы ли сказали – “… … мать”?

Грохнули трубы, и скрипки завыли,
Мысль упорная спать не дает.
Сзади соседу кричу я: -Не вы ли?
-Нет, – он в ответ почему-то орет.

Меня осенила догадка простая:
Этого мог и никто не сказать –
Просто оркестр на сцене играет,
А мне так и слышится: “… … мать”.

Вот и сейчас профессор вещает,
И не могу я ни слова понять.
Ни на секунду он не замолкает,
А мне так и слышится: “… … мать”!