По равнине чистой

Конь несется быстрый,

Куда?

Знаю, не иначе,

Он на запад скачет

Всегда.

Скачет днем и ночью,

Он речной воды напиться хочет.

Стройный и красивый,

Развевает ветер ему гриву.

И под солнцем и дождем

Мы на запад все идем,

Идем.

Ранней утренней порой

Умываемся зарей

И поем.

Миссисипи далеко,

До нее дойти нам нелегко.

Может, нам не повезет,

Смерть нас в этих прериях найдет.

Волки наши гости.

Джо, ты помнишь кости

У бугра, вчера?

Видно, на кого-то

Здесь была охота,

И его-то смерть нашла.

Миссисипи далеко,

До нее дойти нам нелегко.

Может, нам не повезет,

Смерть нас в этих прериях найдет.

Солнце светит нам в глаза.

Джо, ты что-то мне сказал

Эй, Джо ???

Мне ведь тоже нелегко,

Но река недалеко,

Эй, Джо, мой друг, очнись.

Верю, скоро над рекой

Мы присядем у костра с тобой,

И великая река

Нам простор подарит голубой.

По равнине чистой

Конь пронесся быстрый,

Куда?

Знаю, не иначе,

Он на запад скачет

Всегда

Скачет днем и ночью,

Он речной воды напиться хочет.

Стройный и красивый,

Развевает ветер ему гриву.

Мартынов, советский разведчик, сидит в кабаке где-то на островах Юго-Восточной Азии и смотрит. Он пять лет разведывал, в одной стране работал, теперь его перебрасывают в другую. Ему дали три дня отдыха, он сидит в кабаке и отдыхает. Кабачок китайский, везде написаны иероглифы, стены раздвижные. Между столами суетится китаец, агент Пекина впрочем, и спрашивает – мистел фолинер, мозет виски с содовой? Мистел фолинер, мозет сигаретку? На сцене негритянка напевает блюз. Внизу танцует Джерри, мужчина неопределенных лет, неопределенного рода занятий, но могучего телосложения. Мартынов знает, что это агент одной из разведок, бывший агент ЦРУ, но его выгнали оттуда за аморальное поведение. Джерри танцует с другой негритянкой, а первая напевает блюз.

Выгнул спину он иероглифом,

Не видал лица, что ль, славянского?

-Mister foreigner, виски с содовой?

-Мне чего-нибудь таитянского.

-Этот грог у нас зовут бешеным.

В трубку травки вы не хотите?

Mister foreigner, мозет, зенщину? –

С дымом выдохнул: -Приведите!

В кабаке стоит гул коричневый,

Мне здесь very well в этой Азии.

-Эй, найди-ка там поприличнее,

И давай скорей, косоглазое.

Эта женщина была черною.

-Mister foreigner, дверь заприте!

Я нашел ее в этом городе,

В этом городе на Таити.

Запах рук ее, он меня пьянит,

Шторы падают с тихим стуком.

Тело черное в темноте блестит

На кровати из бамбука.

-Не сжимайте так вы мое плечо!

-I’m sorry, miss, простите!

Губы шепчут мне: -Я хочу еще!

-Мисс, я дам вам все, что хотите.

Закрывает грудь ей моя рука,

Мой стакан с вином опрокинут.

Ах, как долго шел-брел издалека

К этой женщине мужчина.

-Я довольна, сэр! -I’m very glad.

Наступил рассвет быстро очень.

-А откуда вы, если не секрет?

-Из Европы, мисс, из Восточной.

Признался Мартынов. А что дальше было с Мартыновым? Ну, пусть он еще раз вспомнит родину, что ли. Вспомнит свою любимую, мало ли, вспомнит свою неудавшуюся любовь.

 

Я ясно вижу свой последний бой,

Засел он крепко в памяти моей.

Я был убит, но прихватил с собой,

С собой двух позолоченных свиней.

А перед этим вижу, как король,

Король вручает орден за отвагу.

Он говорит, что я его герой,

Он говорит, что я рожден со шпагой.

От этих слов мне хочется блевать.

Откуда взяться шпагам в том притоне,

Где двадцать лет назад рожала мать

Меня в каморке грязной в Барселоне.

Ну а потом я мельком услыхал,

Как, в этих свиньях возбуждая похоть,

Хвалился дон, как он с графиней спал,

И хрюканьем ответным был их хохот.

Я не похож на глупого крота,

Все вижу сам, не надо мне примеров.

Но знайте, для меня она чиста,

Тому порукой шпага кабальеро.

Я вижу, он стоит передо мной

И до икоты не желает драться.

Достойный дон, всегда ты был свиньей,

Но только не начни здесь испражняться.

Недаром, знать, король меня хвалил.

Противник разевает рот, как рыба.

Достойный дон достаточно пожил,

Он отразить не смог мой первый выпад.

Ну кто еще, кто хочет быть вторым?

Я с удовольствием начну сначала.

Маркиз, вы, помню, ржали вместе с ним.

Маркиз, от вас так странно пахнет калом.

Я со вторым немного попотел.

Он был, как дикий буйвол, разъярен.

И все же я достиг, чего хотел.

Плюется кровью, издыхая, он.

Ну кто еще, не слышу я ответа,

Я вашу грязь не полностью отмыл.

Тогда какой-то пес из пистолета

Меня, подкравшись сзади, пристрелил.

Потом не помню, в памяти провал.

Смерть ничего не дарит человеку.

Вторую жизнь я в море начинал,

Я был уже каким-то древним греком.

Как жарко светит солнце надо мной,

Мы за ноги прикованы к галерам.

Меня в плечо толкнул товарищ мой,

Он черным был, а я был белым.

Давай сегодня ночью убежим,

Мы в Африке, я знаю этот берег.

В моем мешке запрятаны ножи,

А цепь с доской мы вырвем, я проверил.

От тела отделилась голова,

Ведь сонный сторож мог и закричать.

Во сне он, видно, женщину ласкал.

Давай, без головы ласкай опять.

Мы по ночному морю на боку

Плывем, одной рукой сжимая нож.

Господь, убереги нас от акул,

В такую темень берег не найдешь.

Свобода! Кто как мы еще богат?

Свобода, ты меня братаешь с ним.

И через десять дней мой черный брат

Меня знакомит с племенем своим.

С вождем знакомит брата своего.

Я вижу, вождь ко мне подводит дочь,

А больше я не вижу ничего,

Ее глаза, а в них вот эту ночь.

Такие звезды не найти в раю,

Медведица над нами пасть раскрыла.

Возьми меня, я все тебе даю,

Скажи мне, как по-вашему «Мой милый».

Я вижу огоньки зеленых глаз,

Мне в этой жизни тоже жизни нет.

Спасайся, злые духи губят нас,

Я знаю, это тигр-людоед.

Как плохо, что в руке один кинжал,

Как хорошо, что я здоровый зверь.

Скажи, чтоб брат с друзьями прибежал,

Со мной ему не справиться, поверь.

Он прыгнул, но сноровка подвела,

А я вогнал свой нож по рукоять.

Эх, людоед, плохи твои дела,

Тебе мышей трусливых впору жрать.

Я знаю, надо в сердце мне попасть.

Хохочет надо мною, что ли, лес.

Медведица вверху раскрыла пасть,

И пена с кровью капает с небес.

К его груди моя прижалась грудь,

Как быстро эта смерть сдружила нас.

А мысли в голове хрипели чуть,

Воткни еще, воткни еще хоть раз.

А губы – мне и слова не сказать,

А люди – мне ничем уж не помочь.

Я вижу над собой ее глаза,

Ее глаза, а в них вот эту ночь.

И снова смерть, не помню ничего.

И снова жизнь затем сменяла жизнь.

И это все не бред, не волшебство,

Я утверждаю как матерьялист.

Ну что еще могу я вам сказать.

Сейчас живу я как в земном раю.

Меня в СССР родила мать,

Я здесь кому-то счастие кую.

Я матрос Летучего Голландца.

В мертвом теле фунта три свинца.

Мне на рее надо бы болтаться,

Только кто повесит мертвеца.

Тенью мы скользим под небесами

Вечным и бессменным часовым.

С белыми от солнца парусами,

Мы – как вестник смерти всем живым.

Вот под жуткий хохот каравелла

Медленно уходит в глубину,

Надломившись, будто лебедь  белый,

В облаке прожорливых акул.

Тенью мы проносимся над ними,

Килем не задев подводных скал.

Что там над глазницами пустыми?

Нас и так давно весь мир проклял.

Носимся мы белым альбатросом,

Обезумевшим от старых ран.

Что земля для мертвого матроса?

Стал нам вечным склепом океан.

Перед бурей ночь куда-то спрячет

Месяц и звезды вместе с ним.

Мы тогда зажжем огни на мачтах

И себе поминки сотворим.

(Из цикла о разведчике Мартынове)

Эта ночь, как река,

Плыть не переплыть.

Эта ночь, она одна на века,

Чтоб тебя любить.

Эта ночь так густа,

Пью, а не дышу.

Я тебя прошу, будь сегодня проста,

Я тебя прошу.

Ша-ла-ла-ла-ла,

You shall get а кайф

Ша-ла-ла-ла-ла

Best in all your life.

Тихо гаснет свеча,

Нам мешал огонь.

Как слеза, твоя щека горяча,

Жгет мою ладонь.

Знаешь, ведь смерти нет,

Если жить в раю.

Я тебя искал, может, тысячу лет.

Baby, I want you.

До чего ты красива,

Слов не хватит спеть.

Я сегодня такой счастливый,

Можно умереть.

Ша-ла-ла-ла-ла,

You shall get а кайф

Ша-ла-ла-ла-ла

Best in all your life.

Джерри по-прежнему танцует, негритянка уходит со сцены, на нее выходит старый диссидент from Russia. Раньше подвизался на Голосе Америки, теперь пошел по кабакам. Мартынов смотрит на него с таким презрением, но он, конечно, рад услышать русский язык в этой дыре.